Смирнов Сергей Борисович 
Изгой и язык

 Смирнов Сергей Борисович  

 Изгой и язык  

Аннотация:
Продолжение "Изгоя и бумажной елки". О мальчике, у которого было счастливое детство.

К утру поднялся ветер. Жгучий и беспощадный, он налетел из черной бездонной степи, и первым делом унес тучи, обнажив небо, такое же черное и бездонное, как степь. В комнату Вити внезапно заглянула одинокая страшная звезда. Ее взгляд был недобрым и пронзительным. Звезда, казалось, знала про Витю все. Она знала даже что-то такое, от чего у Вити мурашки пробежали по коже.
Он поворочался, силясь закутаться поплотнее и снова заснуть. Звезда заглядывала в темную комнату с фиолетовыми стенами, и в комнате становилось еще темнее.

И ветер злился все сильнее. Ему, ветру, было слишком тесно в этом невесть откуда взявшимся в голой степи городке. Городок был застроен новыми каменными домами, и сначала ветер тужился опрокинуть их, а когда это не получилось, рассвирепел не на шутку: начал с силой громыхать жестью на крышах, биться в окна. Стекла прогибались от бешеного напора, и жалобно дребезжали.
Ветер хотел ворваться в спальню, Витя это уже понял. Он привскочил, в ужасе глядя на окно: вот-вот, еще секунда, - и лопнут стекла, ударят фонтаном, засекут все живое мельчайшими, острыми, как лучи одинокой звезды, брызгами. И тогда ветер подхватит истекающего кровью Витю вместе с одеялом, - одеяло надуется пузырем, как парус, - вытащит в окно и унесет в черную пропасть.
Витя спрятался под одеяло с головой. Он дрожал от холода внутри. У него даже сперло дыхание, словно ветер уже ворвался в него, в самое горло, и теперь не давал дышать.

Витя крепко зажмурился. Прислушался. За стеной похрапывал папа. Вот тяжело заворочалась мама…
От сердца слегка отлегло. Витя снова открыл глаза, и даже осмелился выглянуть из-под одеяла одним глазом.

Ветер гулял по комнате ощутимым сквозняком: он ухитрялся пробиться сквозь невидимые щели в окне.
Но сквозняк - это не страшно. Здесь, в степном краю, часто поднимались злые ветры, и зимой и летом. А весной случались даже ураганы. Однажды был такой ураган, - давно, когда Витя еще не ходил в школу. Он запомнил тогда, как тревожно и глухо кричали громкоговорители на столбах, как люди прятались в домах. Небо почернело, и день превратился в ночь.

А потом громкоговорители замолкли, словно ветер их наконец-то перекричал. Папа прибежал с работы и объяснил, что ураганом повалило несколько столбов, и эти столбы, падая, порвали провода. А мама была дома - ее отпустили с работы еще вчера, - и только тихо ойкала, когда за окном особенно сильно взвывало и что-нибудь грохотало. У въезда в город стояли какие-то железные указатели - их согнуло. С крыш домов со свистом слетали громыхающие листы жести, сгибались и катились по дороге. В нескольких домах выдавило стекла, а в одном даже высадило раму: в окно попал отколовшийся кусок шифера. На ближней стройке рухнул кран, опрокинулся строительный вагончик.

Но все это Вите вспоминалось больше по рассказам взрослых, и почему-то не очень пугало. Больше всего Витю напугало тогда совсем другое. Он глядел во двор, где хозяйничал черный ураган, и вдруг увидел хлопающее и рвущееся вверх постельное белье на веревке. И вот от этого зрелища у Вити почему-то захватило дух и остановилось сердце. Он замер, глядя, как страшно надуваются - вот-вот лопнут - забытые кем-то, брошенные на произвол судьбы пододеяльники. Он не мог даже закрыть глаза или отвернуться от страха. И лишь когда веревка, наконец, лопнула, и белье, мгновенно взвившись в почерневшее небо, исчезло, - лишь тогда Витя вскрикнул от страха.

 ***  

Но сейчас не было урагана. Просто был сильный, злой, холодный ветер, примчавшийся из окаменевшей от мороза степи.

Почти обычный ветер. Почти как тот, который дул тогда, когда все это и случилось.

 ***  

Тогда, несколько дней назад, ветер еще не был таким беспощадным, как сейчас. Но все-таки был злым, и кусал за пальцы, щеки и нос. Витя бежал из школы домой, мимо мебельного магазина, в котором мама и папа совсем недавно купили два замечательных шкафа - один с огромным зеркалом, а другой для книг - со стеклянными дверцами.

Сияло солнце на ослепительном небе. Сиял снег до рези в глазах. И ветер тоже пытался вышибить из глаз слезы. А слезы тут же замерзали и налипали на ресницах. Витя останавливался, поворачивался к ветру спиной и тер глаза варежкой. Было больно. Больно от колючих слезинок и от колючего блеска вокруг.

Бежать оставалось немного. Только новый кинотеатр отделял теперь Витю от родного двора. Витя забежал за угол огромной серой громады кинотеатра и приостановился по привычке: глянуть на афишу. Была надежда, что из Караганды наконец-то привезут какой-нибудь новый фильм. Но на стене была все та же афиша. 'Кинофильм, - было написано на ней. - Ева хочет спать'. И внизу в скобках 'Польша'. И время сеансов, которых было всего два: один днем и один вечером.

Афише этой было уже недели три. Она порвалась по краям, а какой-то большой мальчишка ловко подправил в слове 'спать' букву 'п' на 'р': название было написано письменными буквами, и хулиган просто продолжил вниз одну палочку. Получилось смешно и маленько стыдно. Витя отвернулся. Этой шутке было почти столько же недель, сколько и афише.

Вот уже виден дом. Витя поскорее забежал за угол, - отдышаться: здесь ветра не было. У первого подъезда стояли несколько мальчишек. Витя их знал только в лицо, - они были из соседнего двора. Из своего было только двое - младшие братья Староверкины. Чуть поодаль, за сугробами, они пытались кататься на одной сломанной лыжине. По очереди. Они были еще маленькими, но такими же упрямыми, как старшие братья. А всего их, Староверкиных, было аж восемь. И все друг на друга похожи - круглоголовые, низенькие, плечистые, почти квадратные. Витя даже их путал часто.
Но Староверкины возились со своей лыжиной далеко, а враги стояли почти рядом. Заметили Витю и будто бы даже обрадовались.

- Здоров, испанец! - сказал краснощекий, в тулупчике парень года на два старше Вити. Он был хулиганом, Витя знал точно, но совершенно не помнил, как его звали.

От 'испанца', однако, у Вити потеплело на душе. Он даже слегка зарделся от удовольствия. 'Испанцем' его прозвали за пилотку-эспаньолку, которую он носил прошлой зимой, когда долго-долго отрастали волосы. Эспаньолка была почти настоящая, и учителя не спрашивали Витю, почему он нарушает школьную форму своей красной, с золотой кисточкой, пилоткой: знали все от мамы. Жаль вот только, что старшеклассники на переменах то и дело срывали с Вити пилотку и начинали играть ею в футбол, гоняя по длиннющему школьному коридору. Поэтому Витя старался пореже выходить из класса, и уж тем более не попадаться на глаза старшеклассникам. Вот и этот румяный, кажется, тоже однажды сорвал с него пилотку и забросил в пролет лестницы. Витя побежал вниз - искать. Там было темно, стояли какие-то старые парты, мусорные ведра, запыленные рулоны старых школьных стенгазет. Пока нашел пилотку, пока отряхнул, - звонок прозвенел. Пришлось стучаться в дверь, спрашивать у учительницы разрешения сесть. А это было очень трудно. Вите никак не удавалось выговорить всю фразу целиком, и он только замычал:

- М-о-о-ожн-жн… - и покраснел до слез.

Учительница сказала:

- Ну конечно, можно, садись, Витя.

Витя сел. Переживал до конца дня.

Но сегодня румяный вроде бы был настроен добродушно. 'Испанцем' же назвал!

 Витя остановился.  

- Иди-ка сюда, - велел румяный. Он стоял под козырьком подъезда, привалившись к железной трубе, которая этот козырек поддерживала. Трое других мальчишек держались позади него.

- Ч-ч-че-ег…г…го? - еле выговорил Витя, поправил ранец и затряс руками, - пальцы в варежках совсем онемели от холода.

- Ты, говорят, смелый, - сказал румяный.

Витя удивился, но промолчал. Он не понимал, зачем румяный говорит такое. Конечно, приятно, а вдруг он просто шутит? Витя поглядел на остальных: они глядели на румяного, а на Витю только косились.
Витя махнул рукой и хотел было уже бежать дальше - его подъезд был самым последним, - но кто-то из мальчишек сказал:

- Конечно, смелый! Ты чо, забыл? Я ж тебе рассказывал: он летом сквозь трубу один пробежал!

Румяный как бы очнулся и протянул, округляя глаза:

- Да ну-у?

- Ну точно! Его пацаны видели, как он весь черный домой бежал.

Румяный улыбнулся Вите и сказал:

- Небось, родители тогда поколотили?

- Н-не… - чуть слышно ответил Витя. Он хотел добавить, что родители его вообще еще ни разу не колотили, но промолчал.

А труба действительно была. Прошлым летом начали строить новую кочегарку вместо старой. Старую развалили - она была совсем маленькой, и построена еще до того, как в поселке появились пятиэтажные дома. Теперь поселок превратился в город, и ему требовалась новая большая кочегарка, чтобы горячей воды хватало на все квартиры. Ну, так вот, кочегарку разваливали несколько дней. Особенно долго бились с трубой - она была так прочно сделана, что ее не могли разбить специальные машины с большущими колотушками на цепях. Тогда трубу зацепили тросами бульдозеры - и сдернули. Труба рухнула со страшным грохотом - в ближних домах даже подумали, что началось землетрясение, повыскакивали из подъездов.

Когда клубы пыли рассеялись, оказалось, что труба лежит поперек пустыря, почти целехонькая, только в трещинах: все-таки крепкая кладка не выдержала.

Ну, и лежала эта труба на пустыре неделю, а то и больше. Она была раструбом - внизу широкая, а к горловине совсем узкая, только собаке пролезть. Но некоторые мальчишки ухитрялись пробежать по всей трубе и выползти с узкого конца. Внутри труба была вся в саже и копоти, так что мальчишки вылезали чумазые, как негры в кино про капитана Гранта. Ну, и Вите стало завидно: почему другие могут, а он - нет? Вон, даже Староверкины, все восемь, через эту трубу пробежали. А старшие - вон какие здоровые! Как они ухитрялись в узкий конец пролезть? И младшие не испугались. Хотя всем им потом досталось: отец Староверкин целый вечер гонялся за черными, как уголь, сыновьями вокруг домов, размахивая каким-то дрыном, и, по обыкновению, жутко матерясь.

И однажды рано утром, когда возле развалин кочегарки никого не было (чтобы, в случае, если не получиться, никто не засмеял), Витя решился. С отчаянно колотящимся сердцем он перебежал через пустую дорогу, перебрался через груды битого кирпича, и оказался возле трубы. Солнце только-только показалось над степью, и было еще холодновато. Витя заглянул в черную дыру и поежился. Но не от холода. Отсюда казалось, что труба бесконечна: малюсенькое пятнышко света мерцало далеко-далеко. Витя поглядел по сторонам. Никто его здесь не видел. Хотя на невидимой отсюда дороге уже проехала ранняя машина, и где-то в Тэнтеке - это район такой, по другую сторону от кочегарки; он был застроен одноэтажными домами, утопавшими в зелени, - там жили почти одни немцы и еще корейцы, - хлопали двери и слышались приглушенные голоса.

Витя поглядел на солнце. Оно становилось все горячее. Скоро станет совсем жарко, и в трубе, наверное, будет настоящее пекло. И, вдруг решившись, Витя шагнул в неровный, с обломанными краями черный проем.

В трубе было гораздо страшнее, чем Вите казалось. Во-первых, она внутри вся была покрыта толстенным слоем липкой черной гадости, так что Витя скользил, и чтобы не упасть, хватался руками за стены, но руки тоже попадали в липкое, и Витя чуть не упал, - припустил шибче. А во-вторых, здесь жутко воняло, и почти совсем нечем было дышать.

Витя бежал и бежал, скользя, как на коньках. И все-таки упал. Вскочил и снова понесся вперед, к маячившему огоньку. Но огонек все никак не приближался. Витя обернулся - и похолодел: дыра, в которую он вошел, теперь тоже казалась маленьким пятнышком света. Ему захотелось тут же повернуться и бежать обратно. Он постоял секунду-другую. И вдруг вспомнил чумазое радостное лицо Лариски - девочки из соседнего подъезда, - когда она выползла из узкого конца трубы. Хотя мальчишки, собравшиеся у трубы, уверяли, что девчонке такое никогда не проделать. А Лариска проделала!
Витя перевел дух и, чувствуя, как то пригасает, то вновь вспыхивает в груди паника, понесся к далекому огоньку уже без остановок и с такой скоростью, что огонек вдруг превратился в большое пятно, а бежать стало невозможно: труба сузилась. Витя сначала шел, нагибаясь, потом и вовсе присел на корточки. Сердце выскакивало из груди: он вдруг подумал, что вот-вот застрянет в этой липкой вонючей трубе. Насмерть застрянет. И его будут искать долго-долго, потому, что он никому не сказал, что решил пройти сквозь трубу.

Последние метры он полз. Пот мешал ему смотреть и ел глаза, и сажа, вдруг ставшая лохматой, как вата, тоже лезла в глаза и в нос. Но выход был близко. Теперь уже совсем близко. Еще немного, - и Витя ужом проскользнул сквозь горловину, и вывалился на землю. Он тут же вскочил, счастливо озираясь и еще не веря самому себе. Вокруг ослепительно сияло солнце, под ветерком на краю пустыря шевелился ковыль, и все было так здорово, так прекрасно, что Витя даже не понял, когда кто-то над самым ухом рявкнул:

- Эт-то что еще тут за кочегар?

Чьи-то сильные пальцы больно схватили Витю за ухо. Сквозь слезы и черную паутину на бровях и ресницах Витя разглядел старика в брезентовом плаще. Этот старик, кажется, работал на старой кочегарке, а теперь, вроде, сторожил ее по ночам. Хотя зачем их сторожить, эти развалины?

- Ты чего тут творишь, а? - крикнул старик, еще больнее выворачивая ухо.

- Я п-по т-т-тру-уббе… - ответил Витя через силу.

Тут старик разглядел Витю получше и сразу же отпустил ухо: пальцы у него тоже стали черными и липкими.

- Тьфу ты, напасть! Ишо герой один, то Терешкову суды запускали, теперь Попович полез! - Старик уже не ругался, он разводил руками, качал головой, и плевал себе на черные пальцы. Потом вырвал клок травы, стал вытирать руку. Глянул на Витю:

- Ты не Ивана ли Дмитриевича сын?

- Д-да…

- А, ну как жа! Известный человек, да. Хороший человек! Помог мне однажды вора-то поймать. Ведь ухитрился, ты погляди, целый кирпич выискивать и на дачу себе потихоньку возить…

Старик остановился, снова оглядел Витю с головы до ног и сказал уже совсем другим, не строгим, голосом:

- Ну, чего стоишь? Беги домой, что ли. Куды такой чумазой? Вот папка-то задаст, поди!..

 ***  

Но Витя тогда не сразу пошел домой. Он сходил на заросший тиной пруд, который к концу лета почти пересыхал, и попытался умыться. Сажа не смывалась, только размазывалась еще больше. За этим занятием его и застали мальчишки, которые пришли на пруд ловить циклопов, дафний и прочую мелочь, - аквариумных рыбок кормить. Эти мальчишки и повели Витю домой, рассказывая по пути всем и каждому, какой подвиг он совершил.

Дома Вите, конечно, попало. Но не так, чтобы сильно. Мать ворчала, что надо греть два титана, и только стирать среди недели ей и не хватало, да и мыла не напасешься. А папа вечером, придя с работы, покачал головой, и сказал:

- Драть тебя надо! Ремнем!

- Так ведь некому! - тут же отозвалась из кухни мама.

Папа махнул на маму рукой, а Вите тихонько шепнул:

- Герой с дырой… Иди уж.

 ***  

И вот теперь ребята с соседского - в обычное время враждебного - двора эту трубу вспомнили. 'В обычное время' - это когда не шла война с Тэнтеком. В такие мирные дни дворы пятиэтажек начинали тихо воевать друг с другом, но не сильно, не до драк. А вот когда случалась война, то на Тэнтек выходили все пятиэтажки, забыв на время старые обиды.

Но сейчас, зимой, да еще в мороз, был полный мир. И все-таки светилось что-то в круглых глазах румяного, что Вите не очень-то нравилось.

Все произошло быстро, неожиданно, и как во сне. Витя почти не запомнил, как именно это произошло, и что было после, тоже помнил плохо.

- Если ты такой герой, покажи фокус, - сказал тогда румяный.

- К-к-ка-акой?

- Да простой! - засмеялся румяный. - Видишь вот эту трубу?

Он навалился плечом на железный столбик, поддерживавший бетонный козырек подъезда.

- Н-ну… - неуверенно отозвался Витя.

- Чего 'ну'? Давай, лизни ее!

Витя не поверил своим ушам. И от удивления даже выговорил почти без запинки:

- Лизнуть?

- Ага! - прищурился румяный. - Что, слабо?

Он повернулся к своим друзьям:

- Ну, а вы говорили - герой.

- Так ведь трубу пробежал, - шмыгнул носом самый маленький из них.

- Одну пробежал, а другую просто лизнуть боится!

Витя переводил взгляд с безмятежного лица румяного на трубу, на лица стоявших чуть в сторонке мальчишек.

- А на спор лизнешь? - спросил вдруг румяный.

- Н-на с-спор? - переспросил Витя.

Один из мальчишек шевельнулся:

- Слышь, Плохиш! А ну его. У него отец мильтон.

- Ну и чо? Во напугал! А у меня пахан - вор в законе, понял?

Румяный резко повернулся к Вите. Лицо его было злым.

- Что, мильтоновский сынок, испугался, да? Испугался?

И - Витя сам не понял, как это произошло, будто его толкнул кто-то, - вдруг шагнул к трубе и лизнул ее…

Лизнуть он, конечно, не сумел. Он стоял, уперевшись носом в трубу и выпучив глаза, потому что язык намертво прилип к железяке.

- Во дает! - удивился румяный. - А я думал: слабо… Вяжем коцы, фраера!

И они внезапно исчезли. А Витя стоял, и с ужасом начинал понимать, что случилось нечто страшное и непоправимое. Скосив один глаз, он увидел, как к нему, переваливаясь, подошел один из Староверкиных. Он был ниже Вити почти на две головы, но вел себя по-взрослому.

- Плилип, да? - сказал он. - Ну и дулак.

Обошел вокруг Вити и снова сказал:

- Ну дула-ак…

Появился второй Староверкин, волоча за собой разбитый в мочало кусок лыжины.

- Исо один плилип! - радостно завопил он.

- Молчи, - оборвал его брат, повернулся к Вите:

- Сто, так и будис стоять? Тут это, голячая вода нузна… А только я не могу - папка пьяный, без станов оставит. Ты луцсе отолвись, и беги.

И Витя 'оторвался'. Он взвизгнул и упал спиной в сугроб, ослепнув от жгучей боли.
Как он добежал до дома, боясь разжать рот, который, казалось, был полон крови, как его встретил папа, который, к счастью, пришел домой на обед, - всего этого Витя не помнил. Воспоминания начались уже в ванной, где он стоял, держась руками за раковину и подставляя язык под струю холодной воды.
Папа, кажется, бегал во двор - искал румяного и его товарищей. Никого не нашел, но грозился найти.
Вечером пришла мама. Ругалась и плакала. Потом пришла врачиха, сделала укол и ушла.
Потом потянулись странные серые, похожие на сумерки дни. Витя не мог есть, папа делал из мокрой ваты нашлепки, накладывал на язык, а мама кормила его жидкой-прежидкой кашей, как маленького, из бутылочки, хотя и без соски.

И вот, наконец, сегодня утром боль отпустила. Витя подбежал к зеркалу, высунул язык: он был покрыт нежно-розовой кожицей, и под кожицей чуть-чуть пульсировали тоненькие синие ниточки.
Витя бегал к зеркалу весь день. А вечером даже смог попить не только кефир и жидкую кашу, но и проглотить несколько ложек супа. Мама смазала язык медом, и боли почти не стало совсем. И впервые за несколько дней Витя уснул спокойно.

 И вот - проснулся.  

 ***  

Ветер умчался дальше в степь. В окно больше не дуло, и далекий фонарь не раскачивался, бросая блики в темную спальню с фиолетовыми стенами. Витя повернул голову, поглядел на звезду. Кажется, ее взгляд стал немного добрее.

Витя глубоко вздохнул. Он поворочался еще, кутаясь в одеяло, которое было ему уже коротковато. И незаметно уснул.

Страшный вопрос остался без ответа. Звезда, задавшая его, казалось, тоже вздохнула с облегчением, и задремала: ее постепенно заносило дымкой облаков. Звезда засыпала, но свет ее еще долго выражал недоуменную горечь.

 За что? За что человек так поступает с человеком?  

Звезда не знала ответа, и не дождалась его от Вити.
А Витя спал, и ему снилось что-то очень хорошее, - что-то такое, чего нет и не будет на белом свете.

This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
11.07.2011